Николай
Николаевич
Туроверов
(1899-1972)
Но
в разлуке с
тобой не
прощаюсь,
Мой
далекий
отеческий
дом, –
Перед
Господом не
постесняюсь
Называться
Донским
казаком.
Для современного человека, даже очень начитанного, мало что скажет имя – Николай Туроверов. Хотя одно из его стихотворений наверняка на слуху у многих из нас, потому что ежедневно звучит, поется. В честь своего пятнадцатилетнего юбилея группа «Любэ» выпустила в 2005 году новый альбом «Расея». На диске представлен дуэт Николая Расторгуева с Никитой Михалковым. Они исполняют песню на стихи Н. Туроверова, муз. И. Матвиенко «Мой конь».
Однако Николай Туроверов достоин, чтобы его имя знали не только как имя автора модной песни…
Николай Николаевич Туроверов. Донской казак, уроженец станицы Старочеркасской. Родился 18 (30) марта 1899 года. Закончил Новочеркасское реальное училище и 17-ти лет от роду зачислен в лейб-гвардии Атаманский полк. С атаманцами участвовал в боевых действиях Первой мировой войны. После развала фронта вернулся на Дон, где встал на сторону Белого движения. Прошел всю гражданскую войну – сражался в донских степях, ходил в Кубанские походы с Добровольческой армией, участник Ледяного похода.
Николай Туроверов покинул Россию на одном из последних пароходов во время великого исхода 1920 года. Потом его строки, посвященные тем трагическим ноябрьским дням, долго цитировали, зачастую даже не зная автора:
Уходили
мы из Крыма
Среди
дыма и огня,
Я
с кормы все
время мимо
В
своего
стрелял коня.
Вместе с тысячами казаков и русских офицеров оказался в лагере на Лемносе, а затем в Сербии, принявшей эту волну эмиграции, где работал лесорубом и мукомолом; в 1922 году Николаю Туроверову удается перебраться в Париж. По ночам он разгружает вагоны, а днем посещает лекции в Сорбонне, потом работа в банке, где он проработает почти 40 лет. В Париже в 1928 году издает свой первый сборник стихов "Путь". Основные темы его стихов в этом сборнике – степь, станица, Новочеркасск.
Большую часть своей жизни Николай Николаевич Туроверов прожил в столице Франции, но в стихах поразительно точно, без единого лишнего слова, возвращался к родным краям, увидеть которые ему уже так и не было суждено.
И
слез
невольно
сердце
просит,
И
я рыдать во
сне готов,
Когда
вновь слышу в
спелом просе
Вечерний
крик
перепелов.
"Голгофа" Белого дела, осмысление новой роли, которую русским изгнанникам суждено было сыграть в страшном двадцатом веке, воспоминания о пережитых днях, разломавших и его собственную жизнь, и судьбы современников – вот основные темы стихов Туроверова. Он мог выразить то, что терзало тысячи его соотечественников, мысли и чувства бывших подданных Российской империи, ставших эмигрантами. Их основным смыслом жизни становились воспоминания.
Что
теперь мы
можем и что
смеем,
Полюбив
спокойную
страну,
Незаметно,
медленно
стареем
В
европейском
ласковом
плену.
Популярность Туроверова была необычайна, особенно в военных и казачьих кругах русского зарубежья. В эмиграции он был тем, чем были для своих современников Есенин или Высоцкий – настоящим народным поэтом.
"Глубина чувства и мысли, штриховая образность, реальность, скупая сжатость слов и звучность его стихов, как бы кровно вырываются из сердца, любящего и знающего казачий быт… Николай Николаевич начал читать свои стихи… Окончено. Минутная тишина, тишина забытья и дружный взрыв аплодисментов. А потом совершенно незнакомые люди, видевшие впервые Туроверова, шли к нему, жали руку, со слезами на глазах целовали его. Крепкая любовь казака к своему родному краю, так легко совмещавшаяся со служением России, не всегда и не всем, не-казакам, понятная, казалось, была понята всеми, заразила своей силой, объединила всех". Так писал о выступлении Туроверова его друг, еще один знаменитый поэт русского Парижа Владимир Смоленский. Стихи Туроверова появлялись в казачьих газетах и журналах, их переписывали и читали на русских военных и литературных вечерах повсюду, где жили изгнанники из России – Аргентине и Алжире, США и Сербии. И, конечно, Франции – страны, в которой он прожил пятьдесят два года и для которой он нашел такие потрясающие слова.
Лучшие
тебе я отдал
годы,
Все
тебе доверил,
не тая –
Франция,
страна моей
свободы,
Мачеха
веселая моя.
Но, кроме своего фантастического поэтического таланта, которым он согрел столько людей, Туроверов был еще и историком, и издателем, и организатором выставок. И сегодня специалисты считают его одним из лучших знатоков казачьей иконографии и русского портрета. Если в Париже открывались выставки "Казаки", "Суворов", "1812 год", "Лермонтов", то не было никаких сомнений – за ними стоял этот невысокий, плотный человек. Великий поэт казачества.
Именно Николай Николаевич сделал все, чтобы сохранился музей его родного Лейб-гвардии Атаманского полка, вывезенный казаками в Париж. Он был главным хранителем уникальной библиотеки генерала Дмитрия Ознобишина, публиковал статьи по истории казачества и русской военной славы. Он правдами и неправдами доставал средства, чтобы выкупать очередную русскую военную реликвию, появившуюся на какой-нибудь парижской барахолке. В научной работе Николай Николаевич всегда был очень тщателен и точен.
"Казачий альманах", "Русская военная старина", календари – чем только не занимался Туроверов. Это вообще довольно сложно представить – все потеряно, кругом чужая речь, нищета, а Туроверов готовит очередную выставку или очередное заседание кружка казаков-литераторов. Он не давал окружающим опускать руки, он заряжал своих товарищей энергией и силой, которая помогала жить.
Искать
я буду
терпеливо
Следы
казачьей
старины:
В
пыли
станичного
архива,
В
курганах
древней
целины.
В
камнях
черкасского
раската,
На
приазовских
островах,
В
клинке
старинного
булата,
В
могильных
знаках и
словах.
23 сентября
Использованы материалы сайтов:
http://www.russkie.org/index.php?module=fullitem&id=6751
Сетевой ресурс русского зарубежья
авт. статьи Виктор Леонидов
http://fstanitsa.ru/glk_turoverov.shtml
Сайт «Вольная станица»
http://belolibrary.imwerden.de/wr_Turoverov.htm
Библиотека Александра Белоусенко
http://www.pravoslavie.ru/news/060330162940
СТИХИ НИКОЛАЯ ТУРОВЕРОВА
***
Мы шли в сухой и пыльной мгле
По раскаленной крымской глине.
Бахчисарай, как хан в седле,
Дремал в глубокой котловине
И в этот день в Чуфут-кале,
Сорвав бессмертники сухие,
Я выцарапал на скале:
Двадцатый год – прощай, Россия!
1920
* * *
Не выдаст моя кобылица.
Не лопнет подпруга седла.
Дымится в Задонье, курится
Седая февральская мгла.
Встает за могилой могила.
Темнеет калмыцкая твердь,
И где-то правее – Корнилов,
В метелях идущий на смерть.
Запомним, запомним до гроба
Жестокую юность свою,
Дымящийся гребень сугроба,
Победу и гибель в бою,
Тоску безысходную гона,
Тревоги в морозных ночах
Да блеск тускловатый погона
На хрупких, на детских плечах.
Мы отдали все, что имели,
Тебе, восемнадцатый год,
Твоей азиатской метели
Степной – за Россию – поход.
***
Никто нас не вспомнит, о нас не потужит;
Неспешной водой протекают года.
И было нам плохо и станет нам хуже, –
Покоя не будет нигде, никогда.
Да мы и не ищем спокойного года,
Да нам и не нужен покой:
Свобода еще с Ледяного похода
Для нас неразлучна с бедой.
***
Уходили мы из Крыма
Среди дыма и огня;
Я с кормы все время мимо
В своего стрелял коня.
А он плыл, изнемогая,
За высокою кормой,
Все не веря, все зная,
Что прощается со мной.
Сколько раз одной могилы
Ожидали мы в бою.
Конь все плыл, теряя силы,
Веря в преданность мою.
Мой денщик стрелял не мимо –
Покраснела чуть вода...
Уходящий берег Крыма
Я запомнил навсегда.
1940
***
Мне снилось казачье знамя,
Мне снилось – я стал молодым.
Пылали пожары за нами,
Клубился пепел и дым.
Сгорала последняя крыша,
И ветер веял вольней,
Такой же – с времен Тохтамыша,
А, может быть, даже древней.
И знамя средь черного дыма
Сияло своею парчой,
Единственной, неопалимой,
Нетленной в огне купиной.
Звенела новая слава,
Еще неслыханный звон...
И снилась мне переправа
С конями, вплавь, через Дон.
И воды прощальные Дона
Несли по течению нас,
Над нами на стяге иконы,
Иконы – иконостас;
И горький ветер усобиц,
От гари став горячей,
Лики всех Богородиц
Качал на казачьей парче.
1949